Журнал Анны и ее подруги Аэлиты Мочалкиной

Про Катьку

Добираться до Левов и Гольдфарбов было далеко. На метро с пересадкой, приличный кусок на троллейбусе, далее пешком, пока не встанут за снежной пеленой дома на Профсоюзной, населенные товарищами учеными, доцентами и кандидатами. Но ехала по делу: у нас с Олей Гольдфарб, профессорской дочкой, была одна на двоих еврейская воскресная школа. Школа находилась в клубе при ЖЭКе. Хозяйкой в клубе была Олина подруга, красивая литовская женщина Юрата. Она пускала в клуб всех сирых и обиженных, потому что, как и мы, жила в изгнании. Пока мы с Олей по очереди рассказывали академическим деткам про Авраама, Ицхака и Яакова, за стеной те же библейские истории преподавал опальный священник - в католической, разумеется, обработке.
Я входила в подъезд, страшный, как все советские подъезды. Поднималась по лестнице. Распахивалась дверь и возникала Катька - старшая Олина дочка.
- Умница, раскрасавица! - кричала она. - Иди скорее на кухню! Кормить тебя - священная обязанность мирового еврейства!
На кухне улыбающаяся Оля ставила передо мной бадью винегрета. Ненавижу винегрет, не ела его ни до, ни после. Но Олин винегрет был символом мирового еврейства. Красная свекла обозначала евреев СССР, горошек - веселых кибуцников под оливами. Добротная картошка символизировала евреев Америки - родины картофеля.
Шуточка про священную обязанность мирового еврейства была у Катьки отказническая. Когда мы с Катькой познакомились, ей было одиннадцать лет. Все это время она просидела в отказе. Отец не отпускал Катьку в Америку к дедушке и дяде. (Можно его понять - я бы такого ребенка тоже никуда не отпустила.) Вместе с Катькой в отказе сидели мама Оля, отчим Юра Лев и младшая сестра Надька. Мама Оля, талантливый детский невролог, потом нашла себя в Америке, но в ту пору чужих детей почти не лечила - занималась своими: чертенком Надькой и нежной, восторженной Катькой. Фамилия Лев как нельзя лучше подходила взрывному, солнечному темпераменту Надьки, в шесть лет чуть не спалившей отцову фотостудию. Юра Лев, потрясающий фотохудожник, снимал еврейскую жизнь Советского Союза, на Западе у него выходили фотоальбомы. Катька же на льва никак не походила. Сравнение с серной или газелью, конечно, избитое, но в Катькином случае единственно верное.
Квартира досталась Оле от отца, старого профессора Гольдфарба. Он, как уже было сказано, в ту пору жил в США. Там же был и Олин брат, известный диссидент и правозащитник Александр Гольдфарб. Про старого профессора рассказывали много: его угораздило быть врачом (вредителем), да еще и вести исследования в области генетики (продажной девки империализма). Пощадили в обоих случаях - даже гэбэшникам было стыдно преследовать одноногого инвалида войны. "У дедушки собака есть, хромая, - рассказывала Катька, - они с дедушкой друг друга дополняют: у него одна нога, а у собаки три. На двоих получается как раз по две. В среднем". Как дедушка в Америке оказался - это отдельная героическая история. В какой-то момент и его достал-таки КГБ, окончательно утратив последние остатки человечности. Они хотели, чтобы он своему другу, американскому журналисту, какой-то портфель передал с бумагами, запрещенными к ввозу в СССР. Они бы тогда этого журналиста схватили с портфелем и сделали бы из него персону нон-грата. Но профессор отказался передавать портфель. И тогда они стали терзать его в больнице, куда он, больной человек, в очередной раз слег. Но профессора Гольдфарба и его жену спас Арманд Хаммер. Он увез их в Америку на своем личном самолете. Потом Хаммер прислал Оле фотоальбом, который мы все по очереди рассматривали. Там был профессор в инвалидном кресле и рядом - горько рыдающая маленькая Катька.
Шло время, наступил 1990 год, и однажды Катькин отец понял, что перестройка - это надолго. Эмиграция приняла такие масштабы, что не отпускать Катьку было уже просто странно. Юра, Оля и дети засобирались в дорогу. По кухне бодрым строем ходили тараканы. "Это Бог наслал на нас тараканов, - объясняла Оля, - чтобы нам не жалко было оставлять эту квартиру".
Проводы. Оля распустила нитку бус из камня "тигровый глаз" и всякому входящему дарила по камушку на память. Появлялись люди - у необычной семьи были необычные друзья. "Входи, входи, остроумный Шендерович!" - кричала Оля. Появлялся Виктор Шендерович, молодой и красивый, никому тогда не известный. Говорил что-то вроде: "Юра Лев! Почему ты - лев? Потому что не прав". Пришла Таня Волохонская, диссидентка, православная христианка, - молодая женщина с толстой русой косой и настороженным взглядом. Рядом с ней болталась такая же русокосая маленькая дочка, Тани и Анри Волохонских дитя. Таня опекала политзаключенных, возила им передачи в Сибирь. Среди политзаключенных она находила евреев, о которых еврейское движение ничего не знало, и к ним прикрепляли шефов. Шефы начинали тоже возить передачи. Олины друзья Илюша и Ксюша Минковы поддерживали одного такого парня, которому за побег из советского флота по морю в сторону американского корабля впаяли десять лет за измену родине, хотя было ясно, что бежал он не в Америку, а от дедовщины. Ксюша получила "тигровый глаз" на память и заплакала. Так плачущей и осталась на фотографии. А потом был аэропорт Шереметьево, и темпераментная Надька кричала Юрате: "Прощай, свободная Литва!" Все жили в ожидании свободы, новые времена наступили осязаемо, их можно было потрогать, как выставленную в аэропорту советскую границу - никелированный забор, дальше которого не пускали провожающих, но за ним шагали в будущее наши друзья.
Прошли годы. Мы прожили две отдельные жизни: я в Израиле, Гольдфарбы и Львы в Америке. Изредка доносились слухи о Катьке. Она сдала экзамены в престижную еврейскую школу, отрывки из Торы сумела разобрать вместе с комментариями РАШИ, в подлиннике. Уезжая, эта необыкновенная девочка увозила с собой английский, французский, испанский и иврит. Потом Катьку потянуло на подвиги. Она сама себя рекрутировала в американскую армию и прослужила в чине рядовой, сколько положено. Начиная с армейского периода я о ней ничего не знала. И вдруг в 2007 году Катька нашлась, позвонив из Вашингтона. Оказалось, она окончила юридический факультет университета и снова вернулась в армию - в чине капитана и в должности военного юриста.
В 2003 году капитан Катерина Лев отправилась вместе с американской армией в Ирак - защищать то, что было всегда дорого ее семье: демократию, свободу, права человека и достоинство женщины. Она, по-прежнему хрупкая, по-прежнему похожая на серну, а не на льва, защищала мир от Саддама, а американских солдат - от произвола и бюрократии, которые существуют в любой стране. Ей удалось добиться, чтобы солдаты-эмигранты получали американское гражданство прямо в зоне боевых действий. Свои приключения Катька описала в "Багдадских заметках", написанных по-русски.
Эти рассказы - многоликий портрет американской армии. Индейцы из резерваций, черные американцы, евреи, девочки-мормонки из штата Юта, сбежавшие от полигамии, наемные арабы-христиане, эмигранты с разных континентов, - вся эта пестрая толпа персонажей опускается на выжженный солнцем театр военных действий, чтобы защитить жизнь и свободу. Как мне кажется, именно такой видит миссию Америки капитан Катерина Лев - все та же девочка из отказнической семьи, восторженная и смелая, наивная и добрая, такая, какой она была в Москве конца восьмидесятых годов прошлого века.

Багдадские заметки Кэтрин Лев читайте в последнем номере журнала "22":
http://sunround.com/club/22/148_catlev.htm